-- "Убийство?" -- "Все окрестности обшарили". -- "Похищение?" -- "Да кто его мог похитить? И с какой стати? Что он -- богач какой--нибудь или важная шишка? Их показывали по телеку...
Все застыли в оцепенении, настолько
потрясенные, что никто даже не пытался удержать животное. "Кто
пустил сюда эту чертову скотину? -- со злостью выкрикнул
начальник тюрьмы...
.. Как будто у нее какое-то срочное дело. Да нет, делать нечего, только ждать -- как в дороге. Она оправила кроватку, прибрала склянки с лекарствами, коснулась окна. Она наводила незаметный, таинственный порядок. -- Вы бы все-таки поспали, -- сказала сиделка. Снова тишина. Снова этот гнет в груди, как в дороге, когда за окном незримо мчатся чужие края. -- Малыш, которым любовались, которого лелеяли... -- декламировал Эрлен. Он домогался ее сострадания. В роли несчастного отца... -- Найди себе занятие, дорогой, сделай что-нибудь! -- мягко советовала Женевьева. -- У тебя была встреча назначена -- сходи. Она даже подталкивала его в спину -- но он лелеял свое горе: -- Как ты можешь! В такую минуту... "В такую минуту," -- говорила себе и Женевьева, но... но как никогда, странное дело, ей был нужен порядок. Ваза не на месте, сползающий на пол плащ Эрлена, пыль на столике -- это... это шаг за шагом наступает враг. Что-то темное, поднимаясь со дна, взламывает, рушит мир. И она боролась с надвигающейся темнотой. Золото безделушек, все стулья на своих местах -- светлая кромка реальности. Женевьеве казалось, что все здоровое, чистое, блестящее защищает от смертной тьмы. Врач говорил: "Все еще может обойтись: мальчик сильный". Конечно. Как он цеплялся за жизнь, сжимая во сне маленькие кулачки! Это давало отраду. Это давало уверенность. -- Вам надо пройтись, обязательно, -- говорила сиделка. -- Потом и я выйду. Так нам не выдержать. Странно было видеть, как этот малыш выматывает двух женщин. С закрытыми глазами, часто дыша, он вытаскивал их за собой на край жизни. И Женевьева выходила на улицу -- лишь бы бежать от Эрлена. Он поднимался на трибуну: "Мой самоочевидный долг... Дело твоей чести..." Она ничего не понимала, ее клонило в сон, но какие-то слова мимоходом изумляли ее: "честь" -- какая честь? Что вообще происходит? А врача изумляла эта молодая женщина: ни слезинки, ни единого бесполезного слова, и всегда под рукой, как образцовая сестра милосердия. Он восхищался этой маленькой служительницей жизни. А для Женевьевы его приход был лучшим мгновением дня. Нет, врач не утешал ее. Но он был здесь -- и это детское тельце оказывалось точно на своем месте. Все тягостное, болезненное и смутное было названо -- и тем вытеснялось вон. Какая поддержка в ее борьбе с тьмой! И даже позавчерашняя операция... Эрлен хныкал в гостиной. Она осталась. Хирург вошел в комнату в белом халате -- как, спокойно и могущественно, является день. Вместе с ассистентом он бросился в стремительный поединок. "Хлороформ!" "Зажать!" "Йод!" -- отрывистые приказы ровным голосом, без тени эмоций. И вдруг, как Бернису в его самолете, этот способ действий открывал Женевьеве свое всесилие: так куется победа.
... Если же вы не хотите принять участие в нашем соглашении, то больше не о чем говорить. Он встал со своего кресла, собрал бумаги и сделал знак своему агенту, что обсуждение на этом заканчивается. Не успел он дойти до середины комнаты, как Роберт Лэмли вернул его назад. - Мой дорогой Бродрик, зачем так торопиться? Ведь мне, для того чтобы принять окончательное решение, необходимо уточнить кое-какие детали. Они снова сели к столу и еще раз обсудили то, что двадцать раз обсуждали до этого, причем Лэмли никак не мог успокоиться и пытался добиться более высокого процента. Наконец контракт был подписан, документы скреплены печатями, а сделка - крепким рукопожатием, и в честь этого события в старинной библиотеке замка Эндриф было подано угощение. Джону Бродрику, которому удалось, наконец, добиться своего, не терпелось поскорее уйти, однако ему пришлось остаться и побеседовать с хозяином. - Я надеюсь, - сказал он, - что вы заглянете к нам в Клонмиэр, когда дела приведут вас в Дунхейвен. Мои дочери будут рады вас приветствовать, а сыновья предоставят вам возможность поохотиться. Старик Лэмли, очень довольный, что ему удалось выторговать свои двадцать процентов доходов от будущей шахты, и оттого особенно любезный, в свою очередь пригласил молодых Бродриков в Дункрум пострелять фазанов и зайцев в любое время, когда им угодно будет приехать. Джон Бродрик окликнул кучера и уже забирался в почтовую карету, когда его окликнул Саймон Флауэр, зять Лэмли, который только что вернулся с охоты, забрызганный грязью с головы до ног, и стоял, обнимая за талию свою двенадцатилетнюю дочь. - Ну и как? - спросил он с широкой улыбкой на красивом цветущем лице. - Удалось ли вам заставить старика написать свое имя на ваших бумажках? - Мы образовали компанию по разработке меднорудного месторождения на Голодной Горе, если вы имеете в виду именно это, - холодно отозвался Джон Бродрик...
