- Генерал никогда не отличался точностью. Но едва он закурил, как генерал - между прочим, это был Сан-Игнасио, вы с ним, возможно, встречались - появился во дворе в сопровождении своего адъютанта...
огласно обыкновению прекрасного пола, во всех семейных неурядицах Рипа неизменно становились на его сторону и, когда тараторили друг с другом по вечерам, не упускали случая взв..
Земля помогает нам понять самих себя, как не помогут никакие книги. Ибо земля нам сопротивляется. Человек познает себя в борьбе с препятствиями. Но для этой борьбы ему нужны орудия. Нужен рубанок или плуг. Крестьянин, возделывая свое поле, мало-помалу вырывает у природы разгадку иных ее тайн и добывает всеобщую истину. Так и самолет - орудие, которое прокладывает воздушные пути, - приобщает человека к вечным вопросам.
Никогда не забуду мой первый ночной полет - это было над Аргентиной, ночь настала темная, лишь мерцали, точно звезды, рассеянные по равнине редкие огоньки. В этом море тьмы каждый огонек возвещал о чуде человеческого духа. При свете вон той лампы кто-то читает, или погружен в раздумье, или поверяет другу самое сокровенное. А здесь, быть может, кто-то пытается охватить просторы Вселенной или бьется над вычислениями, измеряя туманность Андромеды. А там любят. Разбросаны в полях одинокие огоньки, и каждому нужна пища. Даже самым скромным - тем, что светят поэту, учителю, плотнику. Горят живые звезды, а сколько еще там закрытых окон, сколько погасших звезд, сколько уснувших людей... Подать бы друг другу весть. Позвать бы вас, огоньки, разбросанные в полях, - быть может, иные и отзовутся.
I. ЛИНИЯ
Это было в 1926 году. Я поступил тогда пилотом на авиалинию компании "Латекоэр", которая, еще прежде, чем "Аэропосталь" и "Эр-Франс", установила сообщение между Тулузой и Дакаром. Здесь я учился нашему ремеслу. Как и другие мои товарищи, я проходил стажировку, без которой новичку не доверят почту. Пробные вылеты, перегоны Тулуза - Перпиньян, нудные уроки метеорологии в ангаре, где зуб на зуб не попадал. Мы страшились еще неведомых нам гор Испании и с почтением смотрели на "стариков". "Стариков" мы встречали в ресторане - они были хмурые, даже, пожалуй, замкнутые, снисходительно оделяли нас советами. Бывало, кто-нибудь из них, возвратясь из Касабланки или Аликанте, приходил позже всех, в кожанке, еще мокрой от дождя, и кто-нибудь из нас робко спрашивал, как прошел рейс, - и за краткими, скупыми ответами нам виделся необычайный мир, где повсюду подстерегают ловушки и западни, где перед тобою внезапно вырастает отвесная скала или налетает вихрь, способный вырвать с корнями могучие кедры. Черные драконы преграждают вход в долины, горные хребты увенчаны снопами молний. "Старики" умело поддерживали в нас почтительный трепет. А потом кто-нибудь из них не возвращался, и живым оставалось вечно чтить его память.
Помню, как вернулся из одного такого рейса Бюри, старый пилот, разбившийся позднее в Корбьерах.
Скот безобразный! Как свинья, разлегся. Смерть гнусная, твое подобье мерзко. А хорошо бы подшутить над ним: Тихонько бы перенести в постель, Да тонкое белье, на пальцы перстни, Изысканные кушанья в кровать. А встанет - ждут ливрейные лакеи... Пожалуй, не узнает сам себя?
1-й охотник
Не будет знать, милорд, что и подумать.
2-й охотник
Диковинное будет пробужденье.
Лорд
За сон все примет, за мечту пустую. Возьмите ж и ведите шутку тонко, Несите в самый лучший из покоев, Кругом развесьте вольные картинки, Духами голову ему протрите, Куреньем в комнате пускай запахнет. Пусть музыканты ждут, - едва проснется, Как сладостная музыка раздастся. Заговорит случайно - встаньте в струнку И, низко, раболепно поклонясь, Спросите: "Что угодно вашей чести?" Один пусть таз, украшенный цветами, С водою розовою подает, Другой - кувшин, а третий - полотенце: "Угодно ль лорду руки освежить?" Тот дорогие подает костюмы И спрашивает, что надеть угодно; Тот про собак и коней речь заводит И что жену недуг его печалит. Скажите, что подвержен он припадкам, А вспомнит, кто он, - уверять, что бредит, Что он не кто иной, как знатный лорд...
