Потом проговорил медленно и победоносно: - Чарли! Оно остановилось. Чарли не слышал его. Он нетерпеливо встряхнул пробирку, потом ткнул гвоздь карандашом...
Когда Пол Оверт заметил, что сидящие под деревьями люди начинают обращать на него внимание, он вернулся сквозь раскрытые двери назад, в длинную галерею, гордость этого дома...
Джаз-бэнд просто словно взрывом разметывает по сторонам -- это образно, -- если выключается бас. Остальным музыкантам моментально, как после удара, все начинает казаться бессмысленным...
В декабре 1940 года, по дороге в Америку, я проезжал через Португалию, и Лиссабон показался мне каким-то светлым и грустным раем. В ту пору там было много разговоров о неминуемом вторжении, и Португалия судорожно цеплялась за свое призрачное счастье. В Лиссабоне устроили великолепную, невиданной прелести выставку, и столица улыбалась через силу - так улыбается мать, когда нет вестей от сына с войны, стараясь его спасти своей верой: "Мой сын жив, ведь я улыбаюсь..." Вот и столица Португалии словно говорила: "Смотрите, я так безмятежна, я такая мирная и светлая..." Весь материк нависал над Португалией, словно угрюмая гора, где рыщут орды хищников, а праздничная столица бросала Европе вызов: "Разве можно на меня напасть, ведь я так стараюсь не прятаться! Ведь я так беззащитна!.." У меня на родине города по ночам были серые, как пепел. Я отвык там от света, и при виде сияющего огнями Лиссабона беспокойно и смутно становилось у меня на душе. Когда предместье окутано тьмой, бриллианты в чересчур ярко освещенной витрине привлекают грабителей. Чувствуешь, как они подбираются ближе. Я чувствовал - над Лиссабоном нависает ночь Европы, и в ночи кружат стаи бомбардировщиков, точно они издалека почуяли драгоценную добычу. Но Португалия силилась не замечать алчного чудовища. Она не хотела верить зловещим знамениям. Вверяясь самообману отчаяния, она говорила только об искусстве. Неужели ее посмеют раздавить - ее, служительницу искусства? Она извлекла на свет все свои чудеса - неужели ее посмеют раздавить среди таких чудес? Она выставила напоказ своих великих людей. Пусть у нее нет армии, нет пушек - от железа и стали захватчика она заслонилась часовыми из камня: своими поэтами, своими землепроходцами и первооткрывателями. Пусть у нее нет армии, нет пушек - захватчику преградит дорогу ее прошлое. Неужели ее посмеют раздавить - ее, наследницу столь славного прошлого? Каждый вечер я в невеселом раздумье бродил по этой прекрасной выставке; то был образец тончайшего вкуса, все здесь было на грани совершенства, даже музыка - неброская, выбранная с таким тактом, она струилась среди садов мягко, скромно, будто бесхитростная песня родника. Неужели погубят это удивительное чувство гармонии? И через силу улыбающийся Лиссабон казался мне еще грустней моих погасших городов. Я знавал - быть может, знавали и вы - немного странные семьи, где за столом сохраняют место умершего. Здесь отвергают непоправимое. Но мне кажется, этот вызов судьбе не утешает. Надо признать, что мертвые - мертвы. И тогда мы вновь, хоть и по-иному, ощущаем их присутствие. А в таких семьях им мешают возвратиться. Из умерших делают вечных изгнанников, гостей, которые навсегда опоздали к трапезе.
... - Вы мистер Мейсон? Адвокат Перри Мейсон? - Вы совершенно правы, это я. Голубые глаза, которыми она недоверчиво изучала его, вдруг расширились, как бы под влиянием сознательного усилия воли. Это придало ее лицу выражение детской невинности. - У меня неприятность, - сказала она. Перри Мейсон только кивнул головой - признания такого рода были для него обычными. Так как она молчала, он объяснил: - Люди, как правило, приходят сюда когда у них случаются неприятности. - Нельзя сказать, чтобы вы облегчали мне разговор, - вдруг сказала женщина. - Большинство адвокатов, у которых я консультируюсь... Она неожиданно замолчала. Перри Мейсон подарил ей вежливую улыбку. Он медленно поднялся с кресла, положил руки на край стола и оперся на них всем весом, чуть подавшись в ее сторону. - Да, я знаю, - сказал он. - Большинство адвокатов, у которых вы советовались, имели роскошные офисы и дюжины помощников, которые бегали туда и сюда. Вы платили им кучу денег и имели от этого мало пользы. Они низко кланялись и шаркали ногами, когда вы входили в их кабинет, и требовали солидных авансов. Но, когда у вас случились серьезные неприятности, у вас не нашлось смелости обратиться к ним. Ее широко раскрытые глаза немного сузились. Адвокат и посетительница изучали друг друга взглядами несколько секунд, после чего женщина опустила глаза. Перри Мейсон продолжал медленно и отчетливо, но не повышая голоса: - Я другой. У меня есть клиенты, потому что я за них борюсь, потому что я борюсь за их интересы. Никто никогда не обратился ко мне с просьбой об основании общества и я еще никогда не заверял завещания. Я не знаю, составил ли я за свою жизнь хоть дюжину договоров и смог бы или нет подать протест по ипотеке. Люди приходят ко мне не потому, что им нравится мой нос, и не потому, что знают меня по клубу. Они приходят потому, что им нужны такие услуги, которые могу им оказать только я. Она подняла на него взгляд. - Собственно, какого рода услуги вы можете оказать, мистер Мейсон? - спросила она...
